четверг, 23 февраля 2017 г.

Айман Экфорд: «Мой взгляд на интерсекциональность»

1.
«Мы не разделяем интерсекционального подхода в феминизме».

В последнее время я встречаю эту фразу довольно часто, и до сих пор не могу до конца понять ее смысл. Надеюсь, что те, кто говорят и пишут ее, просто не поддерживают мнение администраторов каких-то конкретных интерсекциональных феминистических групп в социальных сетях, или что они не согласны с авторами, которые называют себя интерсекциональными феминистками. Если это так,  я их очень хорошо понимаю. Дело в том, что я еще не встречала ни одного интерсекционального феминистического ресурса, который меня бы во всем устраивал. Потому что все ресурсы, которые я видела, кажутся мне недостаточно интерсекциональными.

С другой стороны, я не понимаю, как можно отказываться от интерсекциональности как от подхода. Для меня интерсекциональность не теория, а простой способ описания человеческих проблем. Ни разу за всю жизнь я не столкнулась ни с одной «женской» проблемой, которая была бы универсальна для всех женщин, и которую можно было бы рассматривать в отрыве от контекста.

Дело в том, что вы не сможете рассматривать в отрыве от контекста даже такое на первый взгляд однозначное явление, как изнасилование. Теоретически любая женщина может стать жертвой изнасилования. Но последствия изнасилования будут разными в зависимости от того, была ли жертва цисгендерной или трансгендерной, может ли она использовать устную речь, есть ли у нее деньги на адвоката, живет она в Пакистане или в Норвегии, является ли она дочерью президента США или она дочь мигранта-узбека, работающего на стройке в Москве.

Поэтому при анализе проблем жертв изнасилования автоматически включается интерсекциональность. Невозможно ограничить анализ преступления одной фразой: «это была женщина», особенно если в вашу задачу входит сбор статистических данных (потому что, скажем, трансгендерных женщин насилуют чаще цисгендерных), расследование преступления (раса, сексуальная ориентация, гендерная идентичность и другие подобные факторы зачастую становятся мотивами преступлений) или оказание жертвам комплексной помощи (она ведь будет разной в зависимости от того, говорим мы о мигрантке или о дочери президента, правда?).

Возможно, кому-то, действительно, проще работать «на узком участке», занимаясь, скажем, только совершеннолетними жертвами изнасилования среднего класса с российским гражданством. Но это не значит, что интерсекциональности не существует как явления, поэтому фраза «мы не поддерживаем интерсекциональность» для меня и остается абсурдной. Нельзя поддерживать или не поддерживать объективно существующий факт. Он может просто влиять или не влиять на вашу работу. Ведь, например, то, что я работаю в основном с аутистами, не отрицает существование нейротипиков, верно?
Точно так же ваша работа с людьми, которые подвержены только одному виду дискриминации, не отрицает тот факт, что кто-то может быть подвержен нескольким видам дискриминации, и что разные системы могут пересекаться и влиять на е_е опыт.


 Например, описывая свой опыт, я беру за основу не пол и не гендер, а аутичность, потому что эйблизм повлиял на мою жизнь гораздо больше, чем сексизм.
После этого я обращаю внимание на другие факторы, которые в моей личной истории зачастую неотделимы от эйблизма.
Например, думая о психологических травмах, полученных в подростковом возрасте, я не всегда могу сказать, что было главной причиной появления конкретной проблемы – эйблизм, эйджизм, гомофобия  или то, что я не принадлежу к той же культуре, что и мои родители. А возможно, дело в религии? Или в том, что я девочка?

Зачастую эти вещи невозможно отделить друг от друга.
Поэтому я создала сайт ЛГБТИ+ аутисты.
Поэтому я не могу игнорировать проблемы эйджизма, говоря о правах аутичных людей и о правах ЛГБТИ+.
Поэтому я не могу игнорировать тот факт, что я американка, родившаяся в русской семье, говоря о своем аутичном опыте. Или о женском опыте. Или о том и другом.


2. 
 И тут возникает другая проблема. Некоторые активисты, отчаянно защищающие интерсекциональный подход, рассматривают его как непоколебимые религиозные догмы. Эти догмы строятся на популярных статьях сторонник_ов интерсекциональности, и зачастую их личные взгляды воспринимаются как признак приверженности интерсекциональному подходу. В эти догмы входит, например, описание культурной апроприации исключительно в том виде, в котором о ней пишут многие американские антирасисты, приписывание всем нейротипичного образа мышления и поведения, и описание эйджизма как менее значимой системы угнетения, чем, скажем, расизм и сексизм.

 Если я говорю, что эйджизм по отношению к детям влияет на жизнь большинства западных людей больше, чем сексизм (потому что у детей в западных странах намного меньше прав, чем у женщин), меня могут посчитать неинтерсекциональной или нефеминисткой.

Если я говорю, что не все обобщения о влиянии социализации верны, меня посчитают недостаточно интерсекциональной или нефеминисткой.

Если я говорю, что культурная апроприация существует, но человек может принадлежать не к той культуре, к которой принадлежат его родители, и это не будет апроприацией, меня посчитают недостаточно интерсекциональной или нефеминисткой.

На подобные заявления мне обычно отвечают: «ты либо принимаешь теорию интерсекциональности, либо нет». Что же…
Я принимаю то, что трава зеленая.
Я принимаю то, что я – это я, и на мой опыт повлияло множество факторов.
Я принимаю существование интерсекциональности.

И я отрицаю факты, противоречащие моему опыту.

Я отрицаю, что человек может принадлежать только к той культуре, в которой он воспитывался. Потому что иначе мне пришлось бы отрицать свое восприятие.
Я отрицаю, что феминистическая риторика должна быть основана исключительно на проблемах социализации. На меня социализация повлияла слабо.
И я отрицаю тот факт, что взрослые женщины в нашем обществе угнетены сильнее детей. Потому что я видела законы.

Этим я отрицаю слова некоторых известных интерсекциональных авторов. Но это не делает меня менее интерсекциональной. Наоборот, отрицая их слова и включая в теорию новый опыт, я становлюсь более интерсекциональной, чем они.
Потому что я рассматриваю интерсекциональность скорее как нечто живое и меняющееся, а не как набор закостенелых догм, выдвинутых «известными феминистками».

Если вы посмотрите на историю интерсекциональности, вы поймете логику моего подхода. Изначально в интерсекциональной теории рассматривался в основном только опыт черных женщин. Создательница понятия интерсекциональность, Кимберли Креншоу, ввела его в своей работе «Demarginalizing the Intersection of Race and Sex: A Black Feminist Critique of Antidiscrimination Doctrine, Feminist Theory, and Antiracist Politics», где она заметила, что проблема игнорирования черных женщин «не может быть решена обычным включением чернокожих женщин в ныне существующие аналитические структуры. Опыт пересечения их дискриминации является чем-то большим, чем просто суммой расизма и сексизма, и без учета этого пересечения (интерсекциональности), невозможно нормально бороться с угнетением черных женщин».

Позже сторонни_цы этого нового подхода поняли, что все не так просто, и на то, как на жизнь женщины помимо сексизма влияет не только ее раса, но и культурная принадлежность, сексуальная ориентация, гендерная идентичность, инвалидность, классовая принадлежность, наличие или отсутствие гражданства страны, в которой она проживает, возраст и другие подобные особенности.
В другой своей работе «Mapping the Margins: Intersectionality, Identity Politics, and Violence Against Women of Color» Креншоу заметила, что: «рассмотрение пересечения расовых и гендерных вопросов только подчеркивает необходимость учитывать особенности пересечения различных идентичностей для понимания основ социальной системы».
То есть интерсекциональность с самого начала задумывалась как инструмент активизма и как описание объективно существующей реальности, а не как свод закостенелых догм.

Постепенно интерсекциональным подходом интересовались разные люди,
с разным опытом, и их опыт изменил теорию, расширив ее границы. Постепенно активисты стали понимать, как использовать изобретенный инструмент анализа опыта черных женщин на анализ опыта других людей, которые принадлежат к нескольким маргинализированным группам.

Точно так же я расширяю границы теории, применяя знакомый инструмент к анализу новых проблем.
Я не изучала биографии первых интерсекциональных феминисток, но подозреваю, что некоторые из них могли воспринимать проблемы трансгендерных людей или проблемы инвалидов так же, как некоторые современные интерсекциональные феминистки воспринимают мою повестку о детях, или о людях, принадлежащих не к «своей культуре».

Какими же стали интерсекциональные феминистки, начав учитывать опыт угнетения все большего количества людей? Более интерсекциональными, или менее интерсекциональными? Надеюсь, вы правильно ответите на этот вопрос.