четверг, 6 октября 2016 г.

Айман Экфорд: «Очень личный взгляд на классовые проблемы в активизме»

I.
- Неужели на тебя не влияет русская культура, в которой ты жила с детства? Неужели нет всяких штук, которые бы влияли на твое  мышление и восприятие, очень русских, культурно-обоснованных штук, от которых ты не можешь избавиться?

Очень долго я не могла понять, о чем говорят эти люди. Все навязываемые мне в детстве привычки и нормы, которые были мне несвойственны, исчезли практически сразу после того, как я съехала от родителей. Если мне что-то неудобно, я это осознаю и избавлюсь от этого при первой же возможности.

Я стала думать дальше. Я стала вспоминать о тех вещах, которые были навязаны мне культурой. Вспомнила о внутренней гомофобии и внутреннем эйблизме. Я всегда считала их нелогичными, но они до сих пор иногда проникают в мои мысли.
Мысли, связанные с русской социализацией, так никогда не проявляются.

Зато есть кое-что другое. Штука, которая очень похожа на след от социализации, и которая проникла во все слои моего восприятия. Она проявляется так, что я не всегда могу ее заметить, несмотря на то, что ее проявления мне иногда кажутся нежелательными.

Дело в том, что я представительница американского истеблишмента. И сейчас я не шучу.
Да, моя семья никогда не была богатой. И еще она была русской. И в ней было полно людей с околосоциалистическими, околосоветскими взглядами, с негативным отношением к бизнесу и к Западу.  Но моя  культурная принадлежность сформировалась нетипичным образом. Как и моя классовая "социализация".

Думаю, если бы моя семья была бы похожа на меня, то это была бы очень богатая североамериканская семья, которая иммигрировала в США примерно за два поколения до моего рождения. Последнее объяснило бы то, что я являюсь мусульманкой, и больший интерес к вопросам гражданских прав, чем тот, что обычно есть у представителей высшего класса, но при этом не отрицало бы явно американскую культурную принадлежность.

Я приведу 7  примеров, которые могут показать вам, что я понимаю, что вы имеете в виду, говоря о «социализации, от которой невозможно полностью избавиться, и которая проявляется в мелочах». Подобных примеров можно было бы привести гораздо больше, но я не вижу в этом смысла.



1. Когда я смотрю фильмы или читаю книги (в том числе автобиографические), герои которых являются представителями американского высшего класса, мне кажется, что я читаю что-то очень простое, понятное и приближенное к моей жизни.
У меня не возникает мыслей вроде:
- О, как круто живут эти люди!

 Я думаю о другом:
- Ну вот, наконец-то показывают обычную жизнь.

И только после этого наступает осознание, что жизнь, которую показывают, не совсем «обычная».

2. Когда я пишу художественный текст, мне гораздо легче писать про персонажей, которые либо родились в семьях вроде семьи Рокфеллеров, либо являются очень влиятельными американскими политиками и бизнесменами в первом поколении. Я выбираю таких персонажей потому, что когда я пишу об их жизни, мне не приходится сосредотачиваться на описаниях быта и образа жизни, отчего мне становится проще экспериментировать с такими вещами, как описание эмоций или воссоздание образа мышления нейротипиков на основании другой прочитанной мною литературы.
Происхождение и образ жизни персонажей воспринимается мною как нечто очень простое, это является фоном для сюжета, примерно как у некоторых российских авторов фоном является жизнь представителя российского среднего класса.

3. Моя девушка часто говорит мне, что я похожа на чудика, который вырос в очень богатой семье и видел вокруг только таких же очень богатых людей. Она говорит, что я часто  рассуждаю так, словно я понятия не имею, как живет подавляющее большинство людей.

4. Когда мне надо привести примеры для какого-либо события или явления, я привожу примеры из жизни американских бизнесменов и политиков. И мне гораздо проще понять какую-либо аналогию с управлением инвестиционной компании, чем аналогию с жизнью русской домохозяйки.

5. В детстве и подростковом возрасте я очень часто рассуждала  о социальных и межличностных отношениях так, как логичнее было бы рассуждать о бизнесе и политике. Подобные рассуждения очень похожи на рассуждения некоторых американских владельцев корпораций, которые рассматривают свою семью как еще одну корпорацию, или на рассуждения политиков о своих коллегах. В таких моих рассуждениях практически не остается места для того, чтобы учитывать личностные особенности человека, или проблемы, которые могут быть связаны с тем, что человек принадлежит к маргинализированной группе. И именно на таких рассуждениях была основана моя старая привычка винить себя в травле, которой я подвергалась в школе. Я рассматривала ситуацию в школе не как несправедливость или проявление эйблизма, а как войну, которую я проигрываю, или как конкуренцию, которую я не могу выдержать.
Мне до сих пор приходится бороться с остатками подобного мышления. Иногда я удивляюсь тому, насколько глубоко оно в меня проникло. И оно очень сильно вредит мне в активизме. Иногда оно превращается в мою личную катастрофу, даже если это практически незаметно со стороны.

6. Когда мне надо придумать решение для какой-либо проблемы, я автоматически начинаю решать ее «сверху вниз». Возьмем для примера проблему распространения важной информации. Вначале я думаю о создании медиахолдинга, а уже потом думаю о стандартных активистких и блогерских способах распространения информации.
 Я совершенно автоматически начинаю мыслить как человек, располагающий огромной суммой денег и обширными связями, и только после этого начинаю мысленно «сужать» круг своих возможностей. И осознание того, насколько сильно они ограничены, является для меня крайне болезненным.

7. В моей семье было не очень хорошее отношение к бизнесу, к богатству и капитализму. И практически во всех обсуждениях – не важно, говорили мы о событии из сводки новостей или о художественной книге - мои родители выступали на стороне бедных или представителей среднего класса. При этом их выводы, чаще всего, основывались на чувствах, а не на понимании реальной политической и экономической ситуации. Я же, чаще всего, симпатизировала богатым. И из-за этого очень часто чувствовала себя чужой в своей семье.

Сейчас мои взгляды стали более левыми, но они все еще капиталистические. И я точно не испытываю той ненависти к богатым, которую испытывают многие левые и ЛГБТ-активисты.



II.
- Эта идея, придумана представителями среднего класса. Нет, представителями класса, который гораздо выше среднего, - сказал один мой товарищ по ЛГБТ-активизму, критикуя не понравившеюся ему идею на крупном ЛГБТ-форуме.

Я уже не могу сосчитать, насколько часто я слышала подобное. В феминистическом, антирасистком, левом и ЛГБТ-сообществе «богатые люди» являются своеобразным символом невежества и излишней привилегированности. Они «другие», те, которые не понимают, за что мы боремся. Те, кого не может быть среди «нас».

Я слушаю это и думаю о том, как сильно мои товарищи по активизму ошибаются. Иногда, в очередной раз слушая о «классовой борьбе», мне хочется просто встать и уйти.
Дело в том, что выступая против богатых, эти люди не задумываются о том, что богатые могут их слышать. Они не думают обо мне. Они не думают о других людях, похожих на меня. Они не думают о тех, кто действительно вырос в богатой семье и хотел бы помочь им, но кто откажется это делать, услышав их слова в свой адрес.
Спикеру или выступающему на крупном форуме, чаще всего, не известен уровень дохода всех его участников. И, конечно же, выступающий ничего не знает о материальном положении семьи или ближайших друзей участников.

И если мне крайне тяжело слушать то, что говорят левые и ЛГБТ-активисты о богатых… то подумайте о том, какого об этом слышать новичкам, которые могли получить социализацию представителей высшего класса, принадлежать к высшему классу или иметь родственников из высшего класса!


III.
Я не левая, но я нормально отношусь к левым. У меня есть левые друзья и соратники, многие любимые мною паблики в социальных сетях созданы левыми, я перевожу статьи левых, в том числе статьи, касающиеся левого активизма, и статьи, направленные против классизма.
Но я против демонизации и тотального выпихивания богатых из «левых» и «окололевых» движений.

И, конечно, я  не отрицаю привилегированность представителей высшего класса.
Я не отрицаю, то богатым надо учитывать свои привилегии в общении с бедными и с представителями среднего класса, у которых нет подобных привилегий. Правда, я не очень понимаю, что делать мне в этой крайне четкой, нейротипически-нормативной системе привилегий. В ней просто не находится места человеку, у которого часто бывает только 300 рублей наличными в неделю (считая деньги на проезд, но не считая расходов на еду, которую я не покупаю), но который при этом имеет «социализацию» Рокфеллера. К какой социальной группе меня можно отнести? Чьи привилегии я должна учитывать? Я слежу за своими мыслями и регулярно стараюсь осознавать то, что не все люди происходят из социальной среды Рокфеллеров и Генри Киссенджера. Но это точно не похоже на классическую проверку привилегированности по списку.


IV.
Зато анализируя привилегии представителей высшего  и среднего класса, я стала замечать элитарность нашего активизма. Почему среди нас так мало тех, кто является очень бедным? И почему их практически нет на крупных ЛГБТ-мероприятиях?
Давайте подумаем о самых социально уязвимых группах населения.
Почему среди нас нет сельских жителей? Почему среди нас практически нет инвалидов? Почему среди нас нет мигрантов с Ближнего Востока и Средней Азии? Среди них, конечно же, есть геи, бисексуалы, лесбиянки, трансгендеры и интерсекс. Среди них есть люди с феминистическими взглядами.
Но могут ли они нас найти? Чувствуют ли они себя среди нас в безопасности? Понимает ли большинство из них жаргон борцов за социальную справедливость – ведь, например, даже  в текстах о мигрантах, (которые, прежде всего,  должны быть понятными для мигрантов), используется аббревиатура PoC.
Вы когда-нибудь задумывались над тем, почему я избегаю дополнительных иностранных слов в русских переводах?
Причина именно в этом! Какой смысл размещать упрощенные, неакадемические тексты, если в них есть непонятные большинству термины, которые можно было бы в них не использовать?

Мне кажется, что наше сообщество исключает бедных на всех уровнях, примерно так же, как оно исключает очень богатых. Слова о социальной справедливости часто становятся лицемерием. На самом деле, для некоторых активистов все "среднее" и всё "средние"  гораздо важнее реальных людей.
Ненависть к богатым идет не во благо бедных – она существует просто ради ненависти к богатым.
Более того, зачастую "отчаянные борцы с капитализмом" высказывают крайне классистские и презрительные замечания в адрес менее грамотных, или менее обеспеченных членов своего сообщества.

V.
Активисты ждут помощи, спонсоров и большего числа людей, которые будут готовы присоединиться к их движению. И, на самом деле, им нужны как крайне богатые, так и крайне бедные люди. Но при этом они забывают, что и те, и другие их слышат.
И, что еще хуже - они забывают, что и представители эстеблишмента, и нищие, тоже являются людьми.